Вот так тоже бывает - напишешь книгу, а потом оказывается, что она - к юбилею Карлоса Кастанеды (25-го декабря - 100 лет)...
«СЕГОДНЯ ВСЁ ПЛОХО, НО ЗАВТРА Я БУДУ СКУЧАТЬ ПО СЕГОДНЯШНЕМУ ДНЮ»
ПСИХОАНАЛИЗ ВРЕМЕННОГО РАЗРЫВА МЕЖДУ ПЕРЕЖИВАНИЕМ И ВОСПОМИНАНИЕМ
В основу данной статьи легло живое переживание, озвученное одной из клиенток в терапевтическом пространстве.
Сам текст её рассказа не публикуется, но его суть можно передать следующим образом:
«Давно я заметила у себя такой феномен.
Кажется, что почти каждый день в жизни есть что-то „не так“ — то тревожно, то пусто, то просто „ничего“.
Иногда я пишу в социальных сетях — не для того, чтобы показать, будто всё хорошо, а просто фиксирую события: увидела белку, отреагировала на новость, поделилась мыслью.
Спустя время, заглядывая в свой архив — в записи годичной или пятилетней давности, — я каждый раз с удивлением думаю: „Как же тогда было на самом деле неплохо! Даже хорошо… А сегодня — плохо“.
И в этот момент я понимаю: то же самое, вероятно, произойдёт и с сегодняшним днём — через год, три или десять лет я вдруг замечу, что он тоже был частью чего-то живого, ценного… хотя сейчас кажется иначе».
Это переживание — глубокое свидетельство о разрыве между тем, как мы переживаем настоящее, и как впоследствии его переосмысливаем.
Именно этот разрыв становится отправной точкой для психоаналитического размышления, представленного ниже.
ВВЕДЕНИЕ
Многие из нас, заглядывая в старые записи — будь то дневник, заметки в телефоне или посты в социальных сетях, — испытывают странное ощущение: «Тогда мне казалось, что всё плохо… А ведь на самом деле было неплохо. Даже хорошо».
И в тот же момент, несмотря на это осознание, мы снова чувствуем: «А сегодня — плохо».
Возникает парадокс: настоящее постоянно кажется неудовлетворительным, в то время как прошлое, даже недавнее, приобретает оттенок утраченного благополучия.
Этот феномен — не просто особенность настроения или «пессимизма».
Он указывает на глубокий разрыв между тем, как мы переживаем настоящее, и тем, как мы его впоследствии воспринимаем.
В психоаналитической перспективе такое расхождение — не ошибка памяти, а проявление структуры бессознательного, его отношения к времени, утрате и защите.
Статья посвящена анализу этого «временного разрыва»: почему настоящее оказывается местом тревоги, в то время как прошлое превращается в иллюзорное убежище, и как этот механизм связан с фундаментальными процессами формирования субъективности.
1. ВРЕМЯ В БЕССОЗНАТЕЛЬНОМ: ЛИНЕЙНОЕ ИЛИ ЦИКЛИЧЕСКОЕ?
Психоанализ никогда не рассматривал время как нейтральную, объективную величину.
Для Фрейда бессознательное «не знает времени» — прошлое, настоящее и будущее в нём сосуществуют одновременно.
Травматический опыт, не переработанный сознанием, продолжает действовать в настоящем, как если бы он происходил «сейчас».
Однако в клинической работе мы сталкиваемся не только с «застывшим» временем травмы, но и с его деформацией — особенно в том, как субъект оценивает своё текущее состояние по сравнению с прошлым.
Здесь важно различать хронологическое время (время календаря) и субъективное время — время переживания, в котором важны не даты, а интенсивность аффекта, чувства утраты или безопасности.
Лакан подчеркивал, что настоящее — это не «точка» на линии, а разрыв, момент встречи с реальным, с тем, что не поддаётся символизации.
Именно поэтому оно часто оказывается невыносимым: в настоящем мы сталкиваемся с неопределённостью желания, с отсутствием гарантий, с телесностью, смертностью, одиночеством.
Прошлое же, уже вписанное в нарратив, кажется более управляемым — даже если в нём была боль, она уже «прошла», а значит, подвластна осмыслению.
Мелани Кляйн, в свою очередь, описывала депрессивную позицию как состояние, в котором субъект сталкивается с амбивалентностью: он одновременно любит и ненавидит объект, и именно эта двойственность делает настоящее мучительным.
Чтобы не разрушить внутренний образ «хорошего объекта», психика склонна идеализировать прошлое, где этот объект (материнская фигура, отношения, стабильность) ещё не был повреждён агрессией или разочарованием.
Таким образом, временной разрыв между «сейчас» и «тогда» — не искажение памяти, а защитный перенос: настоящее, полное неизвестности, отвергается; прошлое, уже завершённое, становится местом, где, по крайней мере, «всё было на своих местах».
2. «ТОГДА БЫЛО ХОРОШО» — ЗАЩИТНАЯ ИЛЛЮЗИЯ ИЛИ ВОСПОМИНАНИЕ?
Фраза «тогда было хорошо» звучит как констатация, но на деле она чаще функционирует как психическая операция — способ восстановить внутреннее равновесие в момент, когда настоящее оказывается перегружено тревогой, разочарованием или ощущением бессмысленности.
Это не столько воспоминание, сколько реинвестирование прошлого, попытка найти в уже прожитом то, чего не хватает сейчас: безопасности, ясности, тепла, ощущения целостности.
В психоаналитической традиции такой механизм тесно связан с идеализацией — одной из базовых защитных стратегий, описанных Мелани Кляйн.
Идеализация прошлого позволяет избежать болезненного признания, что и «тогда» было не всё гладко — что в прошлом тоже присутствовали конфликты, страхи, одиночество. Но признать это значило бы лишиться последнего убежища.
Поэтому психика «сглаживает» прошлое, удаляя из него неприятные детали, оставляя только то, что может служить контрастом к текущему состоянию.
Этот процесс особенно заметен у субъектов, чья идентичность основана на нарциссической уязвимости.
Для них настоящее — это пространство, где их «я» постоянно подвергается проверке: «Достаточно ли я успешен? Любим? Понят? Востребован?».
В такой ситуации прошлое становится безопасной зоной, где эти вопросы либо не возникали, либо уже получили «положительный» ответ — даже если на самом деле этого не было.
Интересно, что сам акт сравнения — «сейчас плохо, а тогда было хорошо» — уже содержит скрытое обещание: «Если тогда было хорошо, значит, и снова может быть хорошо».
Но это обещание редко приводит к активному действию в настоящем.
Напротив, оно удерживает субъекта в состоянии пассивного ожидания, где настоящее теряется в тумане тревоги, а будущее остаётся пустым, потому что вся надежда перенесена на уже ушедшее «тогда».
Таким образом, «тогда было хорошо» — это не просто воспоминание, а защитная фантазия, выполняющая несколько функций одновременно:
• она смягчает боль настоящего;
• она поддерживает иллюзию, что благополучие возможно (оно уже было!);
• но при этом она лишает настоящее его ценности, делая его лишь «временным страданием» между двумя моментами мнимого покоя.
Эта иллюзия особенно коварна, потому что кажется разумной и даже мудрой: «Я просто осознаю, что всё не так уж плохо».
Но за этой мнимой мудростью часто скрывается избегание встречи с настоящим — с его неопределённостью, его возможностями, его требованием быть здесь и сейчас, без гарантий.
3. НАСТОЯЩЕЕ КАК МЕСТО ТРЕВОГИ
Если прошлое становится убежищем, то настоящее — неизбежно превращается в поле боя.
Но почему именно «здесь и сейчас» оказывается таким трудным для переносимости?
Почему оно почти патологически воспринимается как недостаточное, тревожное, «неправильное»?
С психоаналитической точки зрения, настоящее — это единственное место, где реально происходит встреча с желанием.
Именно в настоящем мы сталкиваемся с вопросом: «Чего я хочу?» — и с ещё более мучительным: «Чего хочет от меня Другой?» (в лакановском смысле — язык, культура, ожидания, социальные нормы).
Это пространство не даёт покоя, потому что в нём нет готовых ответов, только напряжение между внутренним и внешним, между стремлением к удовлетворению и страхом утраты.
Более того, настоящее — это единственное время, в котором возможна утрата.
В прошлом утрата уже свершилась, и с ней можно — хоть как-то — смириться.
В будущем она ещё гипотетична, и её можно отложить.
Но в настоящем утрата — не абстракция: это реальное расставание, разочарование, болезнь, одиночество, невысказанное слово.
Именно поэтому психика часто предпочитает «выключиться» из настоящего, уйдя в воспоминания или в тревожные проекции будущего.
Фрейд в работе «Печаль и меланхолия» указывал, что меланхолический субъект не может оплакать утрату, потому что не может признать её объект.
Вместо оплакивания он обращает агрессию внутрь, обвиняя себя в несовершенстве.
В нашем случае утрата не всегда связана с конкретным объектом — она может быть утратой иллюзии, утратой гарантии, утратой ощущения смысла.
Но механизм тот же: вместо того чтобы прожить эту утрату, субъект объявляет настоящее «плохим», неудовлетворительным, неправильным — как будто причина страдания не в утрате, а в том, что «всё идёт не так».
Кроме того, настоящее требует символизации — способности вписать опыт в язык, в повествование.
Но не всё переживаемое поддаётся слову.
То, что Лакан называл Реальным, — это именно то, что сопротивляется символизации: телесная боль, экзистенциальный ужас, немотивированная тревога.
И когда Реальное прорывается в повседневность (а оно прорывается постоянно — через случайность, болезнь, несоответствие ожиданий), субъект чувствует: «Что-то не так».
Но «что-то» это не поддаётся формулировке, и тогда вся жизнь кажется «неправильной».
Таким образом, настоящее становится местом тревоги не потому, что оно объективно хуже прошлого, а потому что оно — единственное время, в котором мы реально существуем, и потому неизбежно сталкиваемся с тем, что бессознательное предпочло бы оставить в тени: с желанием, утратой, смертностью, неопределённостью.
И защита от этого — идеализация прошлого — лишь откладывает, но не решает внутренний конфликт.
4. СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ КАК ВНЕШНИЙ АРХИВ ПАМЯТИ
В описанном феномене особенно примечателен один момент: мы не просто вспоминаем прошлое — мы обращаемся к цифровому архиву, к своим собственным публикациям в социальных сетях, как к внешнему дневнику.
Этот жест заслуживает особого внимания, потому что он указывает на важный сдвиг в том, как современный субъект организует память, идентичность и связь со временем.
Раньше воспоминания жили внутри — в образах, запахах, эмоциях, иногда в записях в личном дневнике.
Сегодня же значительная часть нашего «жизненного нарратива» хранится вне нас — в лентах соц.сетей, в архивах постов, фотографий, отметок.
И этот внешний архив обретает почти магическую функцию: он становится зеркалом, в котором мы ищем подтверждение того, что мы жили — и, значит, существовали.
Но здесь возникает парадокс.
Социальные сети, даже когда посты не преследуют цель «показать успех», всё равно формируют отфильтрованный, сконструированный образ жизни.
Даже запись вроде «Сегодня видела белку» — это уже отбор: из всего потока переживаний выбрано то, что кажется достойным фиксации, что может быть «рассказано».
Это — не хаос настоящего, а его символическая репрезентация, пусть и минимальная.
Именно поэтому, заглядывая в архив, человек видит не «реальное прошлое», а его нарративную версию — уже упорядоченную, уже пропущенную через призму выбора и языка.
И эта версия неизбежно кажется «нормальной», «целостной», «жизнью».
В то время как настоящее — это ещё не оформившийся поток, полный разрывов, неопределённости и аффекта.
Разница не между «плохим настоящим» и «хорошим прошлым», а между хаосом переживания и иллюзией порядка в ретроспекции.
Кроме того, социальные сети создают иллюзию непрерывности идентичности.
Читая свои старые посты, человек видит: «Это я. Я тогда писал(а) об этом. Я существовал(а)».
Но эта иллюзия обманчива: она стирает внутренние разрывы, изменения, кризисы идентичности, которые происходили между записями.
Архив показывает точки, но не линии — особенно не те линии, по которым шла тревога, сомнение, внутренний конфликт.
Таким образом, социальные сети усиливают описанный ранее временной разрыв:
— они фиксируют прошлое в виде символически приемлемых фрагментов; — они создают иллюзию стабильности и последовательности;
— они позволяют субъекту «выйти из настоящего» и наблюдать за своей жизнью как за фильмом, уже отснятым и смонтированным.
Но в этом наблюдении есть и терапевтический потенциал.
Осознание того, что «архив — не жизнь, а её след», может стать поворотным моментом: не «почему тогда было лучше?», а «почему я не вижу ценности в том, что переживаю сейчас?».
Вопрос смещается с идеализации прошлого — на признание настоящего как единственного места, где возможна подлинная встреча с собой.
5. НОСТАЛЬГИЯ ПО НАСТОЯЩЕМУ: ПАРАДОКС, КОТОРЫЙ ЛЕЧИТ?
Самое тонкое в описанном феномене — это не просто идеализация прошлого, а предвосхищение будущей ностальгии.
Мы можем сказать себе не только: «Тогда было хорошо», но и: «Я знаю, что через год буду смотреть на сегодня и думать — тогда было нормально».
Это — не просто память, а проекция субъективного времени вперёд, своего рода «ностальгия по настоящему».
Такой взгляд содержит в себе скрытую надежду: если даже сейчас, в этом состоянии тревоги и неудовлетворённости, я когда-то смогу увидеть ценность этого момента — значит, он уже имеет ценность, просто я её сейчас не вижу.
Это — важнейший сдвиг: от ощущения «всё бессмысленно» к осознанию «смысл ещё не раскрыт».
В психоаналитической работе именно такие моменты могут стать точками опоры.
Они указывают на то, что субъект уже начал дистанцироваться от тотального отождествления с аффектом настоящего.
Он способен представить себя в будущем, смотрящим назад — а значит, он уже находится вне полного погружения в страдание.
Это — зачаток символического пространства, необходимого для анализа.
Такая «ностальгия по настоящему» — это не просто защита.
Это также форма заботы о себе, даже если она выражена в пассивной форме.
Субъект, по сути, говорит себе: «Ты переживёшь это. И однажды поймёшь, что это было частью твоей жизни — не ошибкой, не пустотой, а настоящим».
В этом — скрытый акт признания: признания того, что настоящее, каким бы оно ни было, достойно быть прожитым.
Психоанализ не стремится «исправить» восприятие времени, но он может помочь освободить настоящее от бремени идеализированного прошлого.
Как?
Через внимание к тому, что в настоящем вызывает тревогу: к неудовлетворённому желанию, к страху быть непонятым, к ощущению разрыва между «я» и «миром».
Когда эти источники тревоги становятся видимыми, настоящее перестаёт быть просто «плохим» — оно становится местом, где что-то происходит, где возможны изменения, встречи, даже ошибки, имеющие значение.
И тогда появляется другая возможность: не ждать будущего, чтобы оценить настоящее, а встретить его здесь и сейчас — не как идеальное состояние, а как живое, несовершенное, но настоящее.
Не «тогда было хорошо», а: «Это — моя жизнь. Она идёт. И в ней есть место и боли, и белке на дереве, и этому моменту, в котором я задаю себе вопрос».
Это — не оптимизм.
Это принятие времени как условия существования.
И в этом принятии — путь к подлинной символизации, к тому, чтобы не бежать от настоящего в прошлое или будущее, а быть в нём — даже если оно «не так».
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Феномен, с которого мы начали — «сегодня всё плохо, но потом я пойму, что было нормально» — оказывается не просто особенностью настроения, а глубоким выражением структуры субъективного времени.
Он раскрывает, как бессознательное использует прошлое как защиту от тревоги настоящего, как нарциссическая уязвимость делает «здесь и сейчас» местом утраты, а социальные сети — внешним архивом, где жизнь кажется уже завершённой и упорядоченной.
Но в этом же феномене содержится и потенциал трансформации.
Осознание того, что «я буду скучать по сегодняшнему дню», — это уже шаг к тому, чтобы увидеть ценность настоящего, даже если она пока неочевидна.
Психоанализ не устраняет тревогу, но помогает дать ей место — не как признаку того, что «всё не так», а как свидетельству того, что субъект живёт, желает, теряет, ищет.
В конечном счёте, работа с временем в анализе — это работа с возможностью быть в настоящем, не идеализируя прошлое и не боясь будущего.
Потому что только в настоящем возможно живое слово, живое желание — и, следовательно, живая жизнь.
Приглашаю на индивидуальные консультации и интервизии!
Об авторе
Елена Нечаева родилась, живет и работает в Екатеринбурге. Автор книг по психологии и психоанализу, автор картин в жанре уральского андерграунда и музыкальных клипов. Ведет психолого-психоаналитическую практику с 2007-го года — в Екатеринбурге и онлайн.
