Вот так тоже бывает - напишешь книгу, а потом оказывается, что она - к юбилею Карлоса Кастанеды (25-го декабря - 100 лет)...
"Помогите мне не меняться!": интеллектуальная броня, фантазм безболезненного изменения и ритуал саботажа в аналитическом пространстве
Введение
Современный психоаналитический кабинет всё чаще встречает пациента, который приходит не с жалобой, а с запросом — точным, обдуманным, порой даже элегантно сформулированным.
Он умеет рефлексировать, может часами говорить о себе, не касаясь себя.
Он «очень умный», «интересно мыслящий», «образованный» — и именно в этом его защита.
Не в молчании, не в истерике, не в амнезии, а в чрезмерной речи, в которой нет следа бессознательного.
Такой пациент не бежит от анализа — он вступает в него, но на своих условиях: «Помогите мне немедленно, но безболезненно. Предложите варианты, которые мне понравятся. Не задавайте вопросов, которые могут меня травмировать».
Именно с такой конфигурацией сопротивления мы сталкиваемся сегодня всё чаще — особенно в условиях краткосрочных форматов, фреймированных контрактов и культурного ожидания, что психологическая помощь должна быть эффективной, измеримой и, главное, комфортной.
В этом контексте возникает особый тип аналитического саботажа: не грубый разрыв, не молчаливый уход, а ритуализированное присутствие — сессия за сессией, по одному и тому же сценарию:
«О чём сегодня вам хочется поговорить? — Я не знаю. — Можем помолчать? — Нет, давайте говорить! — О чём? — Не знаю!..».
Такой диалог не является отказом от анализа.
Напротив, он имитирует его.
Он создаёт иллюзию работы: есть слова, есть время, есть аналитик.
Но нет контакта — потому что контакт требует риска, а риск здесь запрещён.
Вместо него — рационализация как замена переживанию, фантазм безболезненного изменения как замена трансформации, и повторение как замена работы с повторением.
В данной статье мы не представляем клинический случай, а обращаемся к теоретическому осмыслению трёх взаимосвязанных феноменов современного аналитического сопротивления:
- рационализации как защиты от подлинного контакта,
- патологического запроса на «безболезненную» помощь, в котором любое давление на границы эго воспринимается как агрессия,
- ритуализированного начала сессии как формы бессознательного саботажа, где повторение служит не для проработки, а для блокировки.
Эти явления, по отдельности известные в психоаналитической традиции, сегодня складываются в устойчивую конфигурацию, отражающую не только индивидуальную патологию, но и культурный сдвиг —
- от терпимости к неопределённости - к требованию немедленного ответа;
- от принятия страдания как части субъективности - к его патологизации и стремлению к «чистой», стерильной психической гигиене.
Анализ этой конфигурации позволяет не только лучше понимать механизмы сопротивления, но и переосмысливать саму этику аналитической позиции: что значит «не давить», когда пациент требует, чтобы его оставили в покое — внутри анализа?
1. Рационализация как замена контакта: когда «ум» становится маской бессознательного
Рационализация — одна из самых «вежливых» защит.
Она не бросается в глаза, как проекция или вытеснение; она не вызывает тревоги у окружающих, как истерия или паранойя.
Напротив, она производит впечатление зрелости, логичности, даже интеллектуального превосходства.
Пациент, активно использующий рационализацию, часто воспринимается как «идеальный анализант»: он приходит вовремя, ведёт себя корректно, много говорит — и всё же аналитическая работа не продвигается.
Почему?
Ответ кроется в том, что рационализация, особенно в своей гипертрофированной форме, не интерпретирует бессознательное — она замещает его.
Вместо того чтобы позволить аффекту проявиться, чтобы допустить неопределённость, двусмысленность или смущение, пациент предлагает объяснение.
Объяснение всегда готово, всегда логично — и всегда лежит на поверхности.
Это не работа с материалом, а его нейтрализация.
Фрейд, вводя понятие рационализации, подчёркивал её роль как «замаскированного вытеснения» (Freud, 1908).
Но в современных условиях, особенно в работе с интеллектуализированными субъектами, рационализация приобретает дополнительную функцию: она создаёт иллюзию аналитической работы, не вступая в неё.
Пациент говорит о себе — но не из себя.
Он рассуждает о своих чувствах, но не переживает их.
Он даже может признавать свои защиты — но только как объект внешнего наблюдения, а не как живую ткань собственного конфликта.
Особенно ярко это проявляется в ситуациях, когда аналитик, восхищённый «умом» пациента, невольно вовлекается в диалог на уровне рационального разума.
Здесь легко упустить из виду, что интеллектуальная проницательность — не эквивалент психической готовности.
Как отмечал Бион, существует принципиальное различие между K (knowledge — знание) и O (ultimate reality, «бытие», «вещь-в-себе») (Bion, 1962).
Пациент может стремиться к накоплению K — объяснений, теорий, интерпретаций — именно для того, чтобы избежать встречи с O, с тем, что не поддаётся символизации, что вызывает тревогу, стыд или ужас.
В этом смысле рационализация становится инструментом избегания, а не понимания.
Ирония заключается в том, что сам аналитик может стать соучастником этого избегания.
В стремлении «не пугать» пациента, не «давить», не «провоцировать сопротивление», особенно на ранних этапах, он может принять игру пациента за подлинную работу.
Он начинает «раскрывать карты» — предлагать интерпретации, связывать материал, строить гипотезы — в надежде, что интеллектуальное «ага!» станет мостом к эмоциональному прорыву.
Но если защита слишком сильна, этот мост ведёт в никуда: пациент принимает интерпретацию — и тут же обезвреживает её, включая в свою рациональную систему.
Таким образом, аналитическое понимание становится ещё одним элементом защиты, а не путём к изменению.
Это особенно актуально в условиях, когда «сходство биографий» (аналитика и клиента) — образование, профессия, культурный код — создаёт иллюзию близости и взаимопонимания.
Аналитик может ошибочно полагать, что пациент «должен понимать», «может осознать», «готов работать».
Но готовность к анализу — не вопрос интеллекта, а вопрос желания столкнуться с тем, что болит.
А когда желания нет, интеллект становится его заменой.
В таком контексте повторяющийся сценарий сессии — «Я не знаю… но давайте говорить!» — приобретает новый смысл.
Это не просто пассивность или растерянность.
Это активный отказ от субъектной позиции, замаскированный под сотрудничество.
Пациент не хочет выбирать тему, потому что выбор — это проявление желания, а желание — это риск.
Вместо этого он делегирует инициативу аналитику, а затем отвергает предложенное: «Вы предложили неправильную тему».
Таким образом, рационализация сочетается с отыгрыванием, создавая замкнутый круг, в котором анализ имитируется, но не происходит.
Разрыв этого круга требует от аналитика не умения «лучше объяснять», а смелости выдержать молчание, позволить неопределённости, не поддаваться искушению «заполнить пустоту».
Потому что именно в пустоте — между «я не знаю» и «давайте говорить» — и скрывается то, что пациент боится назвать.
2. «Вы на меня давите»: фантазм безболезненного изменения и патология терапевтического запроса
Фраза «Вы на меня давите», которая может прозвучать на последней сессии, не является лишь проявлением переноса или защитной реакции.
Она — симптом эпохи.
В ней звучит не только индивидуальный протест против необходимости меняться, но и более широкий культурный запрос: «Помогите мне — но не трогайте меня».
Этот запрос, всё чаще встречающийся в аналитической практике, выражает глубокое противоречие современной субъективности: стремление к изменениям без изменения, к исцелению без травмы, к свободе без ответственности.
Такой запрос не случаен.
Он формируется в культурном поле, где страдание всё чаще рассматривается не как неотъемлемая часть человеческого опыта, а как техническая неисправность, подлежащая устранению.
Психотерапия, в свою очередь, всё чаще позиционируется как сервис — эффективный, краткосрочный, ориентированный на результат.
Клиент становится потребителем, чьи ожидания формируются не клинической реальностью, а логикой рынка: «Я заплатил — я имею право на решение».
В этом контексте любое напоминание о том, что работа с бессознательным требует времени, боли, неопределённости и даже скуки, воспринимается как нарушение контракта.
Психоанализ, однако, никогда не обещал комфорта.
Напротив, Фрейд прямо указывал, что терапия — это не путь к счастью, а путь к переносимости реальности.
Но сегодняшний запрос подменяет эту задачу: вместо того чтобы научиться жить со своими конфликтами, пациент хочет, чтобы их удалили.
И если аналитик напоминает о существовании этих конфликтов — особенно если он делает это не через решение, а через вопрос — он немедленно оказывается в роли агрессора: «Вы на меня давите».
Этот фантазм «безболезненного изменения» тесно связан с тем, что Жак Лакан называл жаждой «гарантированного смысла».
Современный субъект, потерявший доверие к метанарративам, всё же требует от другого — особенно от аналитика — уверенности, ясности, предсказуемости.
Он не хочет сталкиваться с тем, что Бион называл «безмыслием» (thoughtlessness) — с тем состоянием, в котором мышление ещё не сформировалось, но уже назревает.
Он хочет готовых интерпретаций, которые можно принять или отвергнуть, но не переживать.
В этом смысле аналитик, предлагающий не ответ, а пространство для вопроса, воспринимается как источник угрозы.
Именно поэтому даже добросовестная попытка аналитика продолжить тему прошлой сессии вызывает раздражение: «Вы предложили неправильную тему».
Это не просто проявление сопротивления — это отказ от диалогического пространства, в котором тема рождается совместно.
Вместо этого пациент требует, чтобы аналитик угадал его «правильное» состояние — и при этом не трогал то, что действительно болит.
Интересно, что такой запрос часто маскируется под «сотрудничество»: «Давайте говорить!» — но без готовности к риску непредсказуемого.
Это сотрудничество по принципу: «Я участвую — но только в том, что мне безопасно».
Так возникает парадоксальная форма приверженности: пациент остаётся в анализе, но делает всё, чтобы ничего не изменилось.
Он платит за присутствие аналитика, но не за его вмешательство.
В этом свете фраза «Вы на меня давите» приобретает двойное значение.
На поверхности — жалоба на нарушение границ.
Но в глубине — обвинение в том, что аналитик не подыгрывает фантазму:
- не обещает лёгкого решения;
- не подтверждает иллюзию контроля;
- не позволяет остаться в зоне «умного молчания».
Давление здесь — это не манипуляция, а простое присутствие другого как носителя реального.
Таким образом, патология запроса заключается не в его содержании, а в его структуре: это запрос, который запрещает сам процесс, в котором он возникает.
Он требует помощи, но отменяет условия, при которых помощь возможна.
И задача аналитика — не удовлетворить этот запрос, а помочь пациенту увидеть его как симптом: симптом страха перед собственным бессознательным, перед телесностью, перед той частью себя, которая не укладывается в логику «умного разума».
3. «Я не знаю, но давайте говорить!»: ритуал сессии как форма сопротивления
Повторение — центральное понятие психоанализа.
Фрейд видел в нём ключ к вытесненному: то, что не было пережито в прошлом, возвращается в настоящем в виде действия, симптома или переноса.
Однако в клинической практике всё чаще встречается иной тип повторения — не как путь к проработке, а как механизм блокировки проработки.
Именно таков сценарий, который может повторяться, каждая сессия, кроме первой, разворачивается по единому шаблону:
— О чём сегодня вам хочется поговорить?
— Я не знаю.
— Можем помолчать?
— Нет, давайте говорить!
— О чём хотите поговорить?
— Не знаю! Зачем вы спрашиваете? Я не знаю.
— Хорошо, предлагаю продолжить тему с прошлой сессии.
— Давайте!
— (диалог)
— Вы предложили неправильную тему.
— А какую надо было?
— Да не знаю я!!
На первый взгляд, это может выглядеть как проявление растерянности, неуверенности или даже сотрудничества («давайте говорить!»).
Но при внимательном рассмотрении становится ясно: это ритуал саботажа.
Он тщательно структурирован, предсказуем и устойчив — как любая защита, ставшая частью психической организации.
Что именно блокирует этот ритуал?
Прежде всего — возможность возникновения свободной ассоциации.
Вопрос аналитика «О чём вам хочется поговорить?» — не просто формальность, это приглашение занять субъектную позицию, выразить желание, пусть даже смутное.
Ответ «Я не знаю» — это не признание неведения, а отказ от желания как такового.
Это защита от риска сказать что-то «не то», почувствовать что-то «не то», раскрыть то, что не поддаётся контролю.
Особенно показательна реакция на предложение помолчать: «Нет, давайте говорить!».
Молчание в аналитическом пространстве — не пустота, а потенциальное поле, в котором может возникнуть нечто новое.
Но для пациента с выраженной алекситимией и страхом перед аффектом молчание — это угроза: оно лишает его привычной опоры в виде рациональной речи.
Поэтому он требует слов — любых слов, лишь бы не столкнуться с внутренней тишиной, в которой могут заговорить тело, стыд, гнев или боль.
Ещё один ключевой момент — отказ от ответственности за содержание сессии.
Пациент делегирует инициативу аналитику, но тут же отвергает предложенную тему: «Вы предложили неправильную тему».
Это создаёт замкнутый парадокс: аналитик не должен молчать, но и говорить «не то» ему нельзя.
В этом движении угадывается перенос раннего опыта с фигурами, от которых ожидалось всё и сразу — родителями, учителями, другими значимыми фигурами.
Внутренний сценарий таков: «Ты должен знать, что со мной не так — но я не скажу. И если ты угадаешь неправильно, я обвиню тебя в несовершенстве».
Таким образом, повторение здесь служит не для того, чтобы воспроизвести травму и тем самым открыть путь к её проработке, а чтобы предотвратить любое движение внутрь.
Это не работа с материалом — это его изоляция.
Каждая сессия начинается с нуля, не накапливая смысла, не формируя континуума.
Пациент возвращается, но ничего не продолжает.
Он как бы говорит: «Я здесь — но ничего не происходит».
И в этом «ничего» и скрывается сопротивление.
Более того, сам факт, что сценарий повторяется с высокой точностью, указывает на его невротическую организованность.
Это не хаотичное избегание, а структурированная защита, почти ритуал — напоминающий те обсессивные ритуалы, которые Фрейд описывал как попытку контролировать тревогу через внешние действия.
Только здесь ритуал разворачивается в диалоге: не мытьё рук, а «давайте говорить — но не о том».
Важно подчеркнуть: такой ритуал не обязательно осознаётся пациентом как саботаж.
Напротив, он может восприниматься как проявление «честности» или «трудностей в выражении себя».
Но именно в этой «честности» и кроется защита: признание «я не знаю» становится способом избежать признания «я боюсь».
Для аналитика работа с таким паттерном требует особой выдержки.
Попытка «разорвать ритуал» — например, упорно молчать или настаивать на самостоятельном выборе темы — может вызвать резкое прерывание процесса (побег из терапии).
Но и подыгрывать ритуалу — значит участвовать в его воспроизводстве.
Единственный путь — называть повторение как таковое, не с обвинением, а с любопытством: «Мне кажется, мы снова оказались в этом месте. Что происходит, когда вы говорите “я не знаю”, но просите говорить?».
Такое именование не гарантирует прорыва, но создаёт возможность: впервые за многие сессии пациент может увидеть, что его «застой» — не случайность, а выбор, пусть и бессознательный.
А увидеть выбор — уже первый шаг к тому, чтобы сделать другой шаг.
Заключение: сопротивление как искажённая версия анализа
Описанные нами три феномена — рационализация как замена контакта, фантазм безболезненного изменения и ритуализированное саботирование сессии — не существуют изолированно.
Вместе они формируют современную конфигурацию сопротивления, которая особенно характерна для интеллектуализированных, внешне «готовых» к анализу субъектов.
Такой пациент не уходит от анализа — он входит в него, но как в музей: чтобы посмотреть, не прикоснувшись:
- он хочет, чтобы бессознательное было объяснено, но не пережито;
- чтобы страдание было устранено, но не пережёвано;
- чтобы аналитик был всезнающим, но не вмешивающимся.
Эта позиция не является простым «отказом» или «неготовностью».
Напротив, она демонстрирует сложную, почти художественную работу защиты: пациент строит внутри аналитического пространства имитацию анализа, в которой всё есть — время, слова, даже «работа» — кроме самого главного: встречи с тем, что не укладывается в логику «умного разума».
В этом смысле сопротивление сегодня часто принимает форму парадоксальной лояльности: пациент остаётся верен процессу, чтобы его уничтожить.
Такая динамика ставит перед аналитиком этическую дилемму.
С одной стороны — соблазн подыграть: предложить тему, избежать молчания, смягчить интерпретацию, «не давить».
С другой — риск быть воспринятым как агрессор уже за то, что он напоминает: анализ — это не сервис, а встреча с реальным.
В условиях, когда культурный запрос требует «помощи без боли», сама фигура аналитика легко превращается в объект обвинения: «Вы на меня давите — (потому что вы не позволяете мне остаться в иллюзии контроля)».
Однако именно в этом и состоит аналитическая верность: не в том, чтобы «вести» пациента к изменению, а в том, чтобы выдерживать пространство, в котором изменение возможно — даже если оно не произойдёт здесь и сейчас, даже если пациент уйдёт до условленного срока.
Иногда сам факт, что кто-то позволил ему услышать: «Ты не обязан знать. Ты можешь молчать. Ты можешь не быть умным» — уже является актом аналитической работы.
В конечном счёте, анализ не гарантирует завершения.
Но он может оставить след — как укол, как вопрос, как смущение.
И если однажды пациент, оказавшись у нового специалиста, вдруг скажет не «Я не знаю», а «Я боюсь» — значит, что-то в этом несостоявшемся анализе всё же произошло.
Приглашаю на индивидуальные консультации и интервизии!
Об авторе
Елена Нечаева родилась, живет и работает в Екатеринбурге. Автор книг по психологии и психоанализу, автор картин в жанре уральского андерграунда и музыкальных клипов. Ведет психолого-психоаналитическую практику с 2007-го года — в Екатеринбурге и онлайн.
